О бурных днях Кавказа

I

В день, когда притихли горы,
Приумолк сражений шквал,
Храбрецов – свою опору –
Вновь Шамиль-имам призвал.

На совет иль ради боя?
Много может быть причин!
И спешат в Дарго герои
В полушубках из овчин.

Через заросли густые
С дагестанской высоты
Скачут воины лихие...
– С миром!
– С миром будь и ты!

Все собрались на рассвете,
Только солнце поднялось,
Грозно из большой мечети
Песнопенье началось.

«Лаилаха...» – в небе стонет
И рокочет по горам...
На груди сложив ладони,
Первым молится имам.

Чуть умолк напев печальный,
Рек имам из тишины:
– Вы, земли многострадальной
Правоверные сыны!

Говорили мы оружьем
Больше чем десяток лет.
Но другой язык нам нужен:
Час пришел – держать совет!

Вспомним шум салтинских речек,
Полных крови дочерна.
Наших братьев, павших в сечах,
Молча вспомним имена.

Все они ушли далёко,
Полегли во цвете лет.
Скоро, волею пророка,
Я пойду за ними вслед.

Боевые ноют раны...
Может, завтра – мой черед?
Кто, во славу Дагестана,
Завтра в бой вас поведет?

Злая боль мой разум гложет,
Подскажите мне, молю:
Кто прийти на смену может
Мне – имаму Шамилю?

Нет конца борьбе неравной
На пути войны крутом.
Нужен муж надежный, славный,
С верным сердцем и умом.

Хоть приносят скудно горы
Бедным нашим племенам,
Но без них,
народ мой гордый,
Не видать свободы нам!

Смолк Шамиль...
В ответ – ни слова.
Двух сынов призвал отец,
С ними он ушел в суровый,
Ненарядный свой дворец.

Он ушел – могучий горец,
Заперся в своем дому.
И, тая сомнений горечь,
Все смотрели вслед ему.

II

Окованы горы корой ледяной,
Рыжеет лишь там, где полого.
Похоже, что путник, застигнут весной,
Швырнул свой тулуп на дорогу.

Копыта коней высекают огонь,
А всадники смотрят угрюмо.
И кажется: тащит с усилием конь
Хурджуны с тяжелою думой.

В Анди направляется Хаджи-Мурат,
Хунзахец, не знающий страха.
Недобрые мысли сегодня томят
Наиба – героя Хунзаха.

Привычно шагает скакун по камням,
А всадника мучат сомненья:
«С чего это вздумал сегодня имам
Поднять разговор о замене?

Он – крепок. Он полон нетронутых сил.
Быть может, устал он?.. Едва ли!
Неужто он ждет, чтоб народ возопил:
«Отец! Без тебя мы пропали!»

Иль, может случиться,– средь белого дня
Измену прощупать он хочет?
А может быть, он испытует меня?..
Меня обожгли его очи!..»

На пиках замерзшие звезды горят.
Луна – над хребтами Андиба...
К Анди приближается Хаджи-Мурат.
Угрюмы раздумья наиба.

III

Все обрывистей, все круче
Путь, что с юных лет знаком...
На беду – пристал попутчик
С ядовитым языком.

Он, коня пристроив сбоку,
Злые мысли ворошит,
Все, что спрятано глубоко,
Явным сделать он спешит,

Все неясные сомненья,
То, чего стыдишься сам...
– Что сегодня о замене
Толковал он – наш имам?

Полон он заботы отчей –
«Кто вас завтра защитит...».
Просто он прощупать хочет,
Где его соперник скрыт.

Тихий шип раздался справа, –
Спутник близится слегка,
Каплет едкая отрава
Прямо в душу – с языка.

– Как тебя ожег он взглядом!
Глянул – точно вынул нож...
Я стоял с тобою рядом,
И меня прошибла дрожь!..

Сколько напустил тумана!
Все – обман. Все – ложь подряд…
– Не заметил я обмана, –
Говорит Хаджи-Мурат.

– Эй! Открой глаза пошире!
Речь продумай до конца.
Ну, Шамиль!.. Такого в мире
Не отыщешь хитреца!

– Разве наш имам не вправе
Попросить совет у нас?
– Да. Но только – обезглавя,
Вспомни некий древний сказ...

Полагаю, притча эта
В памяти твоей жива:
Царь спросил у слуг совета,
Сняв с них головы сперва...

Приказал решить задачу...
Что ж, решить немудрено!
Хоть имам разгадку прячет –
Отдана чалма давно.

– Да кому?
– Кому же, кроме
Сына? – Сыну своему –
Лишь ему – Кази Магоме –
Отдает имам чалму.

Разве звание имама
Он чужому передаст?!
Он – Шамиль – премудрый самый
И на хитрости горазд.

Все сомненья – лишь для вида.
Для отвода глаз вся речь.
Дай совет – его мюриды
Головы нам снимут с плеч...

Говорит хитрец и слева
Подъезжает по тропе...
Побелел наиб от гнева:
– Не довольно ли тебе?!

Хватит! Мы потолковали,
Там, внизу – аул Анди.
Мы стоим на перевале.
Дальше нам не по пути!

Говорить привык я прямо.
Знают небо и земля:
Нет у нас, в горах, имама
Справедливей Шамиля.

Если ж гром нежданный грянет
(Все же – смертен человек!),
То имамом новым станет
Тот, кто впрямь достойней всех!

IV

И двое расстались.
Спустился в аул
Наиб по тропинке знакомой.
И, буркой накрывшись, спокойно заснул
Под кровлей кунацкого дома.

Покуда покоился он в тишине
Под буркой индийской косматой,
Попутчик его на удалом коне
Опять устремился куда-то.

Обратно в Дарго он спешит неспроста,
Он хлещет коня, не жалея.
Ременною плетью стучит в ворота:
– К имаму пустите скорее!

– Чего тебе надо? – донесся вопрос.–
Что там у тебя приключилось?
– Желанную весть я с собою привез.
Не медлите! Сделайте милость!

Открыли ворота... И входит хитрец.
Шаги его подлые слышу...
...Все это рассказывал в детстве отец,
Под теплой овчиной – на крыше.

Подробно рассказывал, так, будто сам
В ту пору в Дарго побывал он...
...Сидит на подушке могучий имам,
Вокруг него – книги навалом.

Сидит, возвышается он, как всегда,
Фигурой своею прямою.
Сам – снега белей. А его борода
Окрашена огненной хною.

Там сабля – гурда. У нее на клинке
Слова, что душа не забудет:
«Кто в бой устремился со мною в руке,
Того не тревожит, что будет...»

Пришелец, согнувшись дугой, говорит:
– Отец наш, пророком избранный!
Не гневайся, мудрый, что жалкий мюрид
Тебя потревожил столь рано!

– Какой ты мюрид, мы проверим потом,
В минуты военной тревоги.
Пока ты – мой гость...
Так порадуй мой дом:
Поешь после дальней дороги.

– Держу уразу я... Баракала !
За добрую встречу спасибо!
Дорога моя недалекой была:
В Анди я оставил наиба.

– Наиба Хунзаха? Услышать я рад,
Что близко родное мне сердце.
Покамест со мною мой Хаджи-Мурат,
Нам есть на кого опереться!

А скоро ль, скажи, он прибудет сюда,
Наиб мой – воитель геройский?..
Покамест рука у наиба тверда,
Не страшно нам царское войско!

(«Наиба Шамиль поминает добром,
Рассказы о ссоре их – ложны, –
Подумал хитрец. – Тут нельзя напролом,
Поищем тропу осторожно!»)

– Имам! Не затем появиться к тебе
Дерзнул – человечек я малый,
Чтоб речи вести о себе, о семье, –
Другое меня волновало.

Недобрая весть по горам пронеслась,
Подобная дальнему грому...
Неужто аллахом врученную власть
Решил передать ты другому?..

И люди болтают, что этот – другой –
Доверья – увы! – недостоин.
Конечно, в боях он – бесстрашный герой,
В сраженьях – испытанный воин...

Но ты ж прозорлив, о великий имам! –
Ты знаешь, что в сердце героя
Соседствуют зло и добро пополам,
И зло побеждает порою...

– На что намекаешь? Скажи мне прямей!
Да взвешивай каждое слово.
Не то головою ответишь своей!
Будь верен лишь правде суровой!

– Имам, я дерзаю тебя остеречь,
Хоть вызову гнев твой, быть может...
И все же наиба недавняя речь
Имама Шамиля тревожит.

– А что говорил он?
– Неясно весьма.
Сказал, что у нас в Дагестане
С недавней поры пресвятая чалма –
Гимринцев одних достоянье.

Сказал... О, мудрейший, казнить не спеши! –
Гимринцы, мол, жалкие души.
Не воины будто они – торгаши,
Удел их – грошовые груши.

Что, мол, измельчали они на глазах,
В уме – барыши постоянно,
А рядом, в двух выстрелах, – гордый Хунзах,
Где выросли беркуты-ханы.

Еще он сказал... Не раскроется рот...
Сказал он... Ох, вымолвить тяжко!
Сказал он, что будет имамом лишь тот,
Чья шашка – острейшая шашка.

Та шашка, что всех побеждает в бою,
Исполнена огненной силы...
– Притом показал он на шашку свою?
– Да, мудрый! Да, так оно было!

Шамиль побледнел.
– Как заржавленный нож,
Вонзились слова твои злые...
Но кто поручится, что ты мне не лжешь?
С тобой я встречаюсь впервые...

– Премудрый! За дерзость меня не суди,
Что смею давать я советы...
Гонца снаряди ты к наибу в Анди
И сможешь проверить все это.

Ведь путь из Дарго до Анди – недалек,
Всю правду узнаешь ты скоро.
Наибу вели: пусть прискачет он в срок,
Для важного, мол, разговора.

Коль совесть чиста у него – он придет,
О дружбе твоей беспокоясь...
Когда ж не увидишь его у ворот –
Поймешь: нечиста его совесть.

V

Мчится ветер. Мчится птица.
Разъяренный мчится бык.
Но всего быстрее мчится
Неуемный клеветник.

Вслед за каждой доброй вестью,
По дороге напрямик,
С доброй вестью мчится вместе
Быстроногий клеветник.

Ни пред чем не отступает,
Щелка? – в щелку вмиг проник.
Никому не уступает
Злого дела клеветник...

И в Анди примчал проклятый
Тотчас следом за гонцом.
Входит он к Хаджи-Мурату
С озабоченным лицом:

– Что, наиб? Для разговоров
Повелел прийти имам?
Ты ж, забыв коварный норов,
Поспешаешь в петлю сам?

– Верно, я имаму нужен,
Потому он шлет приказ.
Знаешь сам: своею дружбой
Он дарил меня не раз.

– Ох, беспамятное сердце
У тебя, наиб, в груди!
Доверяй, да не усердствуй,
А спокойно рассуди.

Не таков святейший, чтобы
Быть вторым в большой борьбе.
Дышит он сокрытой злобой,
Полон зависти к тебе.

– Мне завидовать?! Ему ли!
Он – любим и знаменит...
– Но о ком в любом ауле
Песнь хвалебная летит?..

Кто у нас всего известней?
Перед кем враги дрожат?
Славят в сказке, славят в песне
Лишь тебя, Хаджи-Мурат.

Вспомни, скоро ль на папаху
Он тебе надел чалму?..
Рвать с тобой не стал он с маху:
Пригодишься, мол, ему...

Там, где спор идет оружьем,
Там, где саблями гремят,
Шамилю, конечно, нужен
Удалец Хаджи-Мурат!

А потом – уйди с поклоном
И о славе позабудь!..
Ты железом раскаленным
Вбит ему, имаму, в грудь.

И гвоздем, а может, шилом,
Колет душу эта злость...
Слышал я, что порешил он
Вырвать напрочь этот гвоздь.

Заманить тебя он хочет –
Вероломен и хитер.
Ох, в Дарго недаром точат
Нож булатный и топор!

Знай, что он тебя обманет,
На порог взойдешь едва, –
С плеч слетит и в воду канет
Удалая голова!

VI

В молчании выслушал Хаджи-Мурат
Все речи советчика злого.
Отправил его. И внимательный взгляд
В окно устремил он сурово.

Он вспомнил родимый Хунзах... На плато
Дома – точно тесные ульи...
На вид неказисты жилища... Зато –
Помощники в каждом ауле.

А здесь... Здесь чужое Анди – за окном.
Чужие кружатся дороги.
Ни друга, ни брата в селенье чужом.
Никто не окажет подмоги!..

Он вспомнил все то, чем грозил клеветник –
Советчик с повадкой лисицы.
Пусть всех очернил этот злобный язык,
В словах его – правды крупицы.

Шамиль – непонятен... Всегда ли он друг?
Не балует ласковым словом.
Не ценит наиба военных заслуг,
Чуть что – рассердиться готов он.

Монет и овец я недавно привез
Имаму из Табасарана,
Шамиль помолчал и, кривясь, произнес:
«Нам люди нужны, не бараны...»

Не раз и не два меж двоих, леденя,
Свистели холодные ветры.
И все же имаму до этого дня
Всегда я служил беззаветно.

Что б там ни случилось, Гимры и Хунзах
В боях забывали раздоры
И яростно бились с оружьем в руках
За вашу свободу, о горы!..

Однако – довольно у нас шептунов...
И если ни конным, ни пешим
Сейчас не явлюсь я к имаму на зов,
Нашепчут: «Вот видишь – он грешен!»

Напомнят, что было годами назад:
Не подвиг, свершенный тобою,
А то, что имам предыдущий, Гамзат,
Убит был твоею рукою.

Смешают и правду, и ложь пополам,
Доверье имамово руша...
На многое может решиться имам,
Когда распалят его душу!

Все знают, что пули меня не страшат,
Однако ж не бросится сдуру
Навстречу погибели Хаджи-Мурат,
Подобно наивному туру!

Отвага во мне неизменно жива!
Пустым я не верю хабарам.
И все же – одна у меня голова,
И я не отдам ее даром!

Отстаивать душу свою на войне
Должны мы по воле пророка...
Он хлопнул в ладоши:
– Мюриды! Ко мне!..
Готовьтесь к дороге далекой!

VII

Три долгие дня в беспокойстве Шамиль:
«Кому там открыли ворота?
Кто там – вдалеке? Не клубится ли пыль?
Как будто там близится кто-то...»

Три долгие ночи премудрый не спит.
От близких волненье не прячет.
– Мюриды! Вы слышите топот копыт?
Не всадник ли улицей скачет?

Нет, топот не слышен. И всадника нет.
Безлюдны и близи и дали.
«Там нет никого», – раздается в ответ.
«Все тихо», – мюриды сказали.

И вновь не ложится имам дотемна
И ночью не дремлет нимало...
Наиб не явился. Явилась весна,
Пласты ледяные взломала.

Но вот – за воротами топот и стук,
Чуть слышный за грохотом речек...
Ворота открыли. Но входит не друг,
А лгун и коварный советчик.

– Где был ты?
– В Анди.
– Что в суме?
– Ничего!
В уме я довез через горы
Привет от наиба.
– Ты видел его?
– К тебе он прибудет не скоро...

С оружьем в руках он сидел на коне.
Сказал: «Шамилем я обижен.
Коль нужен ему, пусть прискачет ко мне,
По крови ничуть я не ниже».

Сказал, что в высоком Хунзахе рожден,
Что ханская кровь в его жилах,
Грозил, что уйдет из-под наших знамен,
От разных придирок постылых.

Дал шпоры коню и ударился вскачь...
Имам, он задумал измену!..
– Умолкни! Я знаю: он сердцем горяч,
Но разум при нем, несомненно.

Я знаю, как дорог ему Дагестан –
Все горы его и отроги...
Но этой весною какой-то шайтан
Сбивает наиба с дороги.

Не верится мне, что в арбу впряжены
Коварство и с нею отвага,
И я подожду до ухода весны,
Не делая ложного шага.

...И снова томится недели подряд
Шамиль в ожиданьях упорных.
И все ж наконец – снаряжает отряд
Из воинов самых отборных.

– Скачите в Анди!.. Коль наиба там нет,
За ним снарядите погоню.
На лучших конях устремитесь вослед,
Пусть скачут без отдыха кони...

Поймайте его! По рукам и ногам
Скрутите! Веревку такую
Возьмите, чтоб он, головою рискуя,
Бежать бы не смог! – приказал им имам.

Ведите в Дарго, обходя все места,
Где пропасти, ямы и щели.
Иначе уйдет он... Он вам – не чета! –
Как было в Буцринском ущелье:

Прикован к солдату, он спрыгнул в провал,
В своем безрассудстве удалом.
Он руки и ноги себе поломал,
Но воли своей не отдал он.

...Шумят над горами косые дожди...
Шамиль вопрошает мюрида:
– Вернулся отряд, снаряженный в Анди?
– Нет, мудрый. Отряда не видно.

Напрасно имам возвращения ждет,
На крыше напрасно стоит он.
Отряд не вернулся. Вернулся лишь тот,
Кто был вожаком у джигитов.

– Где пленник?
– Святейший! Казнить повели! –
Вожак отвечает со стоном. –
Связать беглеца мы никак не смогли:
Он скрылся за русским кордоном.

VIII

Дождь по склонам ручьями льет.
Над потоками пляшет град.
Отдалясь от родных высот,
Оглянулся Хаджи-Мурат.

«Вот она и порвалась, нить,
Нас связавшая с Шамилем,
Видно, час пришел – изменить
Тем, кто в сердце живет моем.

Мне пути обратного нет.
Вкруг стеною стоят леса...»
И джигит, подняв пистолет,
Трижды выстрелил в небеса.

– Ухожу, родной Дагестан!
Дагестан мой, прощай, прости!
Путь ведет меня в русский стан,
Мне других путей не найти!

И в ответ из мглы облаков,
Точно оклик: «Куда идешь?» –
Раздается клекот орлов –
Он с аварскою речью схож.

Вот они уже за спиной –
И Хунзах, и аул Анди,
Дом кунацкий и дом родной,
Все осталось там, позади...

Кровли, что поросли травой,
На аульских крышах дымки,
Родника говорок живой –
Навсегда теперь далеки.

Высоко, над горной травой,
Голубеет родная высь.
Дагестан окликает: «Стой!»
Дагестан взывает: «Вернись!»

Птички маленькие, крича,
Опускаются на кусты:
«Стой, Хаджи-Мурат, ча-ча!
На кого нас бросаешь ты?»

«Стой, мой сын! – побелев от ран,
Головой качает седой
Вслед ушедшему Дагестан. –
Ты куда устремился? Стой!..»

Есть преданье, что до сих пор,
По утрам туманом одет,
Всей тоскою угрюмых гор
Дагестан глядит ему вслед…

Вспять дорога зовет, маня.
«Воротись!» – велит синева,
И, стремясь удержать коня,
Обвивает ноги трава.

И печален и одинок
Из воронки военных лет
Беглецу кивает цветок,
«Воротись! –
он лепечет вслед.

Воротись! На Хунзах взгляни!
На родимые выси гор!..»
...Но уже мелькают огни.
– Кто идет? – окликнул дозор.

– Эй, откуда?
– Мы из Анди!
– Стой! Не то мы стрелять начнем!
– Не стреляй, урус, погоди!
Мы к тебе сегодня с добром!..

Подошла пора перемен.
Говорит солдату солдат,
Что сардару русскому в плен
Отдается Хаджи-Мурат...

IX

Напрасно горы заклинали: «Стой!..»
Хаджи-Мурат с мюридами своими
Ушел... О нем нам рассказал Толстой,
Запечатлев для русских это имя.

Могу ли после гения писать?..
Что извлеку из тайного запаса?
Вот разве песни, что мне пела мать,
Еще – отца неспешные рассказы...

Ну да, я опирался лишь на них,
С профессорами не вступал я в споры,
Я просто подтверждал, слагая стих,
Прямые ваши показанья, горы!

Пусть много книг поздней я прочитал,
Случалось, путался на перепутье,
Но вашу правду, горы, я впитал
Всей кожей, всей своей кавказской сутью.

Народные преданья – мой родник.
С тобою мы, мой Дагестан, – едины!
И потому я черпал не из книг,
Из глуби сердца – прошлого картины.

И не отец мой (даже не отец!),
А Дагестана вздыбленные скалы
Мне рассказали, как встречал конец
Тот, чья душа в плену затосковала...

О чем тревожился Хаджи-Мурат,
Когда отдался в плен по доброй воле?
«Вдруг свяжут и забросят в каземат?..
Кем буду я тогда? Рабом, не боле!»

Однако же он встречен был добром,
В плену ему поверили на слово.
Как знатный гость, сидел он за столом
У главного – у графа Воронцова.

Здесь все пытались пленника развлечь
То оперой, услышанной впервые,
То песнями...
Но что – чужая речь?
Что для него обычаи чужие?!

Для воина, кто спать привык в седле,
Невыносима теплая перина!..
Дни шли... И вспомнил он о Шамиле,
И понял: клевета всему причина!..

Во сне он видел милые места,
Плато хунзахское, родные скалы...
Ну да, всему виною – клевета!
Она меж ним и Родиною встала...

Стал ненавистен пленникам Тифлис...
И вот они на боевом кинжале
Не изменять друг другу поклялись
И вместе от охраны ускакали...

Но путь завел в болото под Нухой,
И там охрана их настигла скоро.
И завязался там неравный бой,
Тот, о котором рассказали горы.

Поведано горами – не людьми,
Как под Нухой, на землях топких, влажных,
Против семидесяти и семи
Сражалось семь...
Всего лишь семь отважных!

Солдаты сосчитать их не могли:
Дым выстрелов окутал все окружье,
И поднимались мертвые с земли
И заряжали для живых оружье.

Убитые не прерывали путь, –
Ведь души их в сраженье не ослабли,
И, если пуля пробивала грудь,
Рука бойца не выпускала сабли.

Не раздавался ни единый стон –
У них мгновенья не было для боли,
Лишь топи чмоканье да сабель звон
То рисовое оглашали поле.

Была щитом их дальняя гряда,
Им помогали горных гроз раскаты...
Сраженье прекратилось, лишь когда
Срубили голову Хаджи-Мурата.

Она упала наземь тяжело,
Как будто бы – из камня, не из плоти…

...Семь лет прошло.
И семь еще прошло.
И раскопали землю на болоте.

И видят: голова еще цела.
И будто (утверждают очевидцы)
Жизнь из нее доныне не ушла:
Из шеи кровь горячая сочится.

И будто Дагестан потрясся весь,
Когда джигиты завершили битву.
До Шамиля домчалась эта весть.
И встал имам. И прочитал молитву.

О тех, кто был так беззаветно смел,
Чьей храбрости еще не знают цену,
О том, кто изменить горам хотел,
Но чья душа отринула измену...

И много позже, в день, когда Гуниб
Уже готовился к последней сдаче,
Шамиль промолвил, голову склонив:
– Простите, горы! Не могу иначе.

Народ устал от бедственной войны.
Уж столько лет никто не сеет хлеба!
Сражались наши лучшие сыны
За вас, о горы! И за наше небо!

Их больше нет... Где наш Ахбердилав?
Где Алимбек?.. Они помочь не в силах!
Лежат в земле, за вашу вольность пав,
И памятников нет на их могилах!

Погибли все, чья слава так светла!
У Шамиля нет более опоры.
Мой Дагестан, я завершил дела,
И вот я ухожу... Прощайте, горы!

Я защищал вас много лет подряд
От всех врагов – от дальних и от ближних,
И будь со мною мой Хаджи-Мурат –
Мой первый друг, отважный мой сподвижник –

Я б возродил в груди священный гнев,
Но нет его... –
Он подавил рыданье.
И горы, саван на себя надев,
Стояли вкруг в торжественном молчанье.

X

...В те дни бурлил, как на огне котел,
Весь Дагестан. Клубился дым туманом.
Но дни бежали,
Целый век прошел,
И встала тишина над Дагестаном.

Давно замолкли выстрелы в горах.
Лишь альпинисты покоряют кручи.
Истлел в земле былых героев прах.
А клевета?..
Но клевета живуча.

Не страшно приближаться к мертвым львам,
Они и мухи не обидят даже,
И клевета шипит: «Шамиль-имам
Был просто псом у чужаков на страже...

А друг его – наиб Хаджи-Мурат –
Лишь перебежчик – рассуждая строго.
Не тем путем пошел он, говорят,
Не пожелал шагать с народом в ногу!..»

Разумники шептали мне: «Чудак!
Не поминай о них на всякий случай:
Сегодня – друг, а завтра – снова враг.
Держись подальше... Так-то будет лучше».

Ох, умники!
И в наши времена
Они азартно хвалят перемены!
Душа их – неизменно холодна,
Хоть на губах и накипает пена!..

Подобно клевете, живуч и страх.
Способен позабыть о нем не всякий...
Не раз я видел на своих стихах
Тревожно-вопросительные знаки.

Прочтут «Шамиль» – и подчеркнут, спеша.
(А вдруг поэт пошел тропою ложной?..)
О эти черточки карандаша –
Черты души не в меру осторожной!..

И я ошибся как-то. Но огрех
Загладил, видя без сомнений праздных,
Что прав отец, что даже дождь и снег
По-разному идут на землях разных!

Что в силу неосознанных причин
По-своему живет народ кавказский,
Что правда гор, в отличье от равнин,
Окрашена своей, особой краской.

Присущи горным нашим племенам
Черты вольнолюбивой их природы...
Свобода всем нужна... Но горцам, нам,
Нам не дышать без воли, без свободы!..

Для тех, кто вольным сердцем горячи,
В разгар сраженья был конец нестрашен,
Вот почему джигиты – наши «чи» –
Бросались на штыки с высоких башен...

Клеймили трусов деды и отцы
Пословицей, реченьем на кинжале...
Вот почему вставали мертвецы
И для живых оружье заряжали.

И потому народ в душе своей,
Простой, но неизменно справедливой,
Хранит рассказ о судьбах двух друзей,
Чьи подвиги в душе народной живы.

Далёко друг от друга спит их прах –
Велик простор от Севера до Юга! –
Но травы на могильных их холмах
При ветре тихо клонятся друг к другу.

...А как же клеветник – пособник зла?
Неужто уклонился от расплаты?!
Нет, в Дагестане есть одна скала,
Куда народ втащил его когда-то.

      На главную страницу